Революция, годы разрухи — никто не знает, что делать с усадьбой. Ещё недавно здесь текла жизнь, звучали голоса, строилось будущее. Теперь — только остатки формы, в которых уже не ощутим смысл обитания. Дом становится просто пространством без хозяина.
Усадьбу передают в ведение Губмузея до начала 1930 года. Все эти годы, имея целью сохранить усадьбу, руководство Губмузея пыталось сдать помещения в аренду: в разное время в них размещались школа 2й ступени, изба-читальня, пионерский и красный уголки местного сельсовета, склады и кузницы, баня. Огромный сад и земельные угодья также сдавали под разные нужды, чтобы на вырученные деньги поддерживать дворец и производить хотя бы текущий ремонт. Желающих что-нибудь арендовать было немного, получить с некоторых арендаторов деньги удавалось только через суд. О самостоятельном ведении хозяйства не могло быть и речи — музейному учреждению это было не под силу.
Здание без ухода и ремонтов быстро ветшало, за садом также не было надлежащего ухода, убыль яблонь была катастрофичной. Арендаторы сада менялись почти ежегодно. В середине 1930-х имение было передано ленинградскому заводу «Электросила» — все яблоки ежегодно собирались и отправлялись в северную столицу. В это время некоторые помещения дворца, даже на втором этаже, были заняты под скот.
Имение делят на части, приспосабливают, используют — но больше не слышат. Школа, изба-читальня, склады, кузница, скотный двор в залах усадьбы. Всё проходит чередой, не задерживаясь. Ни у кого нет ни сил, ни намерения сохранить. Только временное пользование, только чужие руки. Сад ещё помнит. Но и он уходит: из семи тысяч деревьев остаётся меньше пяти. Их корни рвут плугами, ломают, не берегут. Стены дома больше ничьи. Здесь больше нечего ждать. После грохота послереволюционных лет вдруг проступает тишина. Тишина, в которой слышна аритмия сердца дома.